?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Оригинал взят у donna_benta

Вчера, в день горькой новости, неожиданно нашла в Виртуальном музее ГУЛАГа несколько экспонатов из семейного архива Ники Георгиевны Гольц и ее воспоминания о родной тете Екатерине Павловне Гольц (1889 или 1892 - 1944).  Хочется,  чтобы и вы прочитали эти строки:


"Мы жили в маленьком деревянном доме в Мансуровском переулке. Этот дом раньше принадлежал моей бабушке. После смерти ее мужа, моего дедушки, когда папе было четыре года, она купила этот дом и там растила своих детей.





Бабушка Екатерина Гольц с сыном Георгием
и дочерью Екатериной (между 1896 и 1898 )


У нас - у моих родителей и у меня - были две комнаты, и у тети Кати комната. Общая кухня. Так что мы жили, в сущности, одной семьей.

Хотя все-таки не совсем одной семьей. Она даже питалась отдельно. Тогда у всех были домработницы. У нее была своя домашняя работница, а у нас своя. У нее была старушка, бывшая монашка, которая всюду ходила со своим котом…

Тетя Катя работала в ВИЭМе (Всесоюзный институт экспериментальной медицины). Она великолепно играла на рояле. У нее был прекрасный инструмент - рояль «Стейнвей». И она играла профессионально. Замужем она не была, и наша семья была ее семьей, меня она очень любила и очень любила собак. У нее была собака, у нас была собака - и вот эти две собаки, мальчик и девочка, очень дружили…

Она была изумительным, очаровательным человеком. Добрая, изящная, интеллигентная. Я ее хорошо помню. Она не была красавицей, но у нее было породистое лицо.





Она очень рано поседела. Раз, помню, я вышла на кухню, а Катя моет голову в тазу (у нас не было ни газа, ни горячей воды, топили печи, белые каминные печи). Смотрю, она в воду синьку распускает. Я говорю: «Зачем ты туда синьку?», а она: «Видела в зоопарке белого медведя?» - «Видела» - «Помнишь, что он желтый?» - «Да» - «Так я делаю, чтобы волосы были не желтые, а белые». Они оба были блондины, и папа, и она, но она очень рано стала седой.

Когда мне было 12 лет, утром на рассвете, как всегда этот делалось, пришли за ней. Я не помню, сколько было человек, но не меньше четырех. Был главный с ужасно противной мордой, его, мне кажется, я узнала бы и сейчас. Хотя сейчас его, наверно, уже нет в живых... Первым делом увели Катю, а потом начался обыск. Конечно, мы были все в совершенном шоке. У нее все обыскивали очень тщательно. Она была врач, и у нее было много книг на латыни, - они сразу все это унесли с собой. Обыск был и у нас. Наши две комнаты обыскивали, лазили даже в мой стол, на котором я готовила уроки. Я под влиянием мамы вела дневник. Но когда я увидела, что могут чужие руки во всем этом копаться, я вести дневник перестала.

Мы конечно думали, что это недоразумение, что она вернется, - я так думала. Мои родители, наверное, все понимали. Не знаю, надо ли это рассказывать, что ее арест был связан с Ежовым.





Е.П.Гольц в 1920-е годы

Она была знакома с женой Ежова (Евгенией Соломоновной Хаютиной) еще до того, как та вышла замуж за Ежова. И продолжала бывать у них в доме.

Она была идеалисткой. Помню, как у нее с мамой была ссора, когда мама назвала Дзержинского палачом, а она сказала: «Не смей при мне говорить так об этом благородном человеке!». Она в это верила. И о Ежове она говорила: «Он такой добрый, симпатичный человек, любит свою приемную дочку, так любит свою жену Женечку». Ну, эта дружба ее и сгубила. Несколько раз мой отец пытался с ней говорить, чтобы она не ходила в этот дом, что нельзя с такими людьми вести знакомство, но она очень резко на это реагировала - и продолжала ходить туда.

Перед тем, как Евгения Ежова покончила с собой, она вызвала к себе Катю. Она, гадина, понимала, что делала, сказала: «Я же тебя погубила». Мама ее уговаривала не ездить, а она поехала. Я этого не знала, мне потом мама рассказала. Ну и, конечно, Катю после этого арестовали, дали восемь лет. Столько давали, когда совсем нечего было инкриминировать.

В лагере она работала врачом. Если не ошибаюсь, два раза в год мы, родные, могли посылать посылки. По-моему, было ограничение в 7 кг. Мы посылали теплые вещи, - знали, что это Коми. Посылали шерстяные носки, шерстяное белье - в общем, все теплое. И питательное. Помню, мама варила какую-то особую питательную смесь – сало с шоколадом, она была вкусная. Но потом мы узнали от ее солагерников, что Катя это все скармливала больным. Она была очень добрым человеком.

Письма от нее мы получали очень редко. Не помню, что она писала, - я еще маленькая была. Понятно, что она не могла описывать все как есть, но она писала, что здорова, работает, что все хорошо, чтобы мы не волновались. Вот такого типа письма были. Просто это был знак, что она жива.

А в 1944 году, мне тогда было 18 лет, мы только что вернулись из эвакуации, я помню, куда-то выходила и вернулась с подругой, - и вдруг нам открывает Катя. В халатике, голова повязана махровым полотенцем, - только что из ванны. Сияющее лицо, она была безумно счастлива. Но ей в Москве нельзя было оставаться. Она у нас переночевала одну ночь, оставила кое-что из вещей (спустя много лет я передала их в «Мемориал»). Глядя на эти вещи, становится понятно, как ее любили и уважали ее больные. Эта наивная пепельница (Катя курила), которую ей вырезал кто-то из ее пациентов, эта лагерная ложка и неумело вырезанный башмачок - с любовью сделанные...

Катя на следующий день уехала к родственникам одного из солагерников, это было где-то за 100 км от Москвы. И через несколько дней она там внезапно умерла. Думаю, от инсульта. Установить это точно, конечно, нельзя. Эти люди рассказывали, что утром она села причесываться перед зеркалом, вскрикнула, схватилась за голову и упала мертвая. Это похоже на инсульт. Мои родители поехали туда, но официально оформить свидетельство о смерти и похоронить Катю не могли, - чтобы не подводить тех, кто ее приютил (она и у них не имела права находиться). Они просто наняли мужика с повозкой, отвезли тело в лес и закопали. Вот такая страшная судьба.

А погубило Катю не скажу что легкомыслие - скорее, это ее убеждения были. Она не была коммунисткой, но верила, что все эти люди - идейные, благородные, даже эта гадина Ежов… Она считала, что он хороший, добрый человек. Очевидно, дома он был так мил: и с девочкой своей приемной, и жену свою обожал. Кто-то о нем сказал: он любил двух людей – свою Женечку и Сталина.

Вот, в общем, это все, что я могу о ней сказать. Конечно, ее отпустили из лагеря - подлый обычай - умирать домой. Освободили раньше времени (пять лет она отсидела), - и меньше, чем через неделю, она умерла.

Но в лагере к ней пациенты замечательно относились. У нее и там появились друзья. У нее везде были друзья: и в ВИЭМе, и вот с этой гадкой Женечкой она дружна была. Даже начальник лагеря к ней тоже хорошо относился, она лечила его ребенка… Она рассказывала об этом моим родителям. Очень важно, что все-таки от Кати что-то осталось. Я имею в виду ее научную работу о болезнях глаз, о дистрофии ... И еще эта трогательная пепельница.



У нее больше ничего не было, - все, что было теплого, она раздала солагерникам, когда уезжала. А еще у меня перед глазами стоит ее сияющее лицо под белой чалмой из махрового полотенца, в тот день, когда она на один день приехала к нам после лагеря.…

Для отца это, конечно, был страшный шок. Помню, он маме рассказывал, что ему часто снится, как он убивает этого начальника, который Катю арестовывает. Этот сон у него повторялся..."




Запись Ирины Сусловой (НИЦ «Мемориал», Санкт-Петербург)
13.10.2010, Москва


Tags:

Latest Month

April 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Powered by LiveJournal.com