?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

БИЛИБИН ИВАН ЯКОВЛЕВИЧ

RdvePZizni.png
RivanaPRbilibina.png

(Часть II)

У его гражданской жены, красавицы Рене О’Коннель, имелась подруга Александра Щекатихина, дочь купца-старовера из украинского города Александровска. Шурочка Щекатихина была девицей красивой, похожей на индийскую танцовщицу-баядерку, но неразговорчивой и застенчивой. В их развеселой компании она держалась особняком. Некоторое время Щекатихина жила в их квартире. Однажды его, задремавшего с похмелья, разбудил жалобный писк: проснувшись, он увидел, что девушку тискает и пытается поцеловать его ученик, Иван Мозалевский. Тогда он совершил рыцарский поступок — вытолкал Мозалевского из квартиры и крикнул ему вслед: «Не смей обижать Шурочку!» Шурочка училась в Обществе поощрения художеств, где он преподавал, позже у них приключился короткий, совсем мимолетный роман. Затем она вышла замуж за человека из их компании, присяжного поверенного Николая Потоцкого, родила ему сына и через несколько лет осталась вдовой. Сейчас Шурочка Щекатихина-Потоцкая прислала ему простое и доброе письмо. А он, хмельной и полубезумный от тоски, ответил ей телеграммой: «Будьте моей женой. Жду ответа».

192711_original.jpg
А.В. Щекатихина-Потоцкая. 1920-е

Вскоре пришел ответ: «Согласна при условии не разлучаться с сыном».

И тогда он окончательно растерялся. Иван Яковлевич начал писать бесконечное, состоящее из многих частей письмо Людмиле Чириковой, которое он никак не мог отправить. Билибин спрашивал у Людмилицы совета, вновь делал ей предложение. Говорил, что Шурочка, как и он, устала от жизни, и они могут сделать друг друга счастливыми. Но ради Людмилы он махнет рукой и на счастье. Он просил девушку поскорее ему ответить, писал, что у него еще есть выход — он всегда может телеграфировать Шурочке, что не согласен жить с ее ребенком… Писал и не отправлял, ставшее чудовищно длинным, датированное многими днями письмо: ему было страшно, он больше не хотел быть один.

Людмила Чирикова получила эту летопись с припиской: Билибин телеграфировал Шурочке, что ждет ее вместе с сыном в Каире. Огромное письмо заканчивал трезвый, здравомыслящий и очень печальный человек — Билибин желал «Милочке» счастья, предлагал найти ей хорошего жениха, обещал вспомнить о ней перед смертью и, словно старая преданная собака, вильнуть хвостом… Письмо отправилось в Берлин, и Билибин начал готовиться к приезду Шурочки. Новая жизнь его пугала, а то, что формально он был женат, и вовсе сводило с ума. А ну, как первая жена, Мария Яковлевна Чемберс, оставившая его еще в 1911 году, так и не даст развода? Прежде она отказывалась разговаривать на эту тему — неужто у него так и не будет нормальной семьи?


Зимой 1922 года в Каире стояла жара, а в Петрограде трещали двадцатиградусные морозы. В бывшем доме купцов Елисеевых, теперь ставшем общежитием «Дома искусств», повсюду стояли буржуйки, но дров для них не было. Здесь жили поэты Осип Мандельштам и Владимир Ходасевич, прозаик Александр Грин, художник Мстислав Добужинский, соседкой Шурочки была писательница Ольга Форш: писатели отапливались черновиками, художники всегда могли сжечь подрамники. В комнате Щекатихиной-Потоцкой было минус два градуса, и ее шестилетний сын Славчик, за белые волосы прозванный в общежитии Одуванчиком, стучался в соседние комнаты, беспокоя их обитателей одной и той же ворчливой просьбой:Моя мама приказала топор!

Моя мама приказала топор!

Топора ни у кого не нашлось, и Шурочка расколола подрамник, с размаху на него сев. Теперь у них были дрова: в комнате чуть потеплело, можно было праздновать Рождество. На полу стояла маленькая, выращенная в цветочном горшке елка. Ее украшали развешанные на ниточках телеграммы Билибина, а к верхушке деревца была прикреплена свеча.

Шурочка пригласила гостей и праздновала Рождество. Славчик дудел на гребенке с папиросной бумагой «цыпленка жареного», она танцевала в бумажном кокошнике. На полу стоял подарок жениху — полотняный мешочек с гречкой. В Египте гречки не было, Шурочка выменяла ее на свою лучшую картину.

А в Каире сходил с ума Билибин. Сперва его забавляли коротенькие Шурочкины письма, то, что она называла его то князем Игорем, то Садко, то коханым и сетовала, что у нее нет ковра-самолета. Потом знакомые начали над ним подшучивать: он-де помолодел и выглядит как влюбленный, хотя не видел выписанную им по телеграфу женщину пять лет. Затем невеста перестала отвечать на его телеграммы, и он забеспокоился. Шурочка писала, что еле держится на ногах от общей усталости, что ее мальчик тоже плох — уж не случилось ли какой-нибудь беды?

Билибин перевел в Петроград еще 20 фунтов, написал Людмиле Чириковой: не может ли она через имеющих связь с Петроградом знакомых навести справки об Александре Васильевне Щекатихиной-Потоцкой, проживающей на Мойке, в доме 59, комната 30? Но Шурочка нашлась: 13 февраля 1923 года она и Славчик приплыли в Александрию на пароходе «Семирамида».

Впереди была долгая жизнь. Она оказалась счастливой: Щекатихина-Потоцкая и Билибин пришлись друг другу, как две части единого целого. Вскоре выяснилось, что Шурочка бережлива, деспотична и ревнива: в доме на улице Антик-хана установились новые порядки. Выписанная из Петрограда жена взяла в свои руки хозяйство, от свалившейся на него ответственности Билибин на время перестал пить. К тому же после приезда Шурочки на него посыпались заказы: от жены египетского паши, от швейцарских и американских туристов — почти на тысячу фунтов!

6.jpg

Пригласительный билет на персональную выставку И.Я. Билибина в Александрии, 1924


Щекатихина-Потоцкая была довольно известной художницей, в России она работала на государственном фарфоровом заводе. В Каире Шурочка оборудовала небольшую фарфоровую мастерскую и принялась торговать расписными сервизами. Некоторые тарелки были отделаны в духе советского агитационного фарфора: изображениями серпа и молота и надписями «РСФСР» — революционную экзотику охотно покупали англичане. У Билибина отлично прошла выставка в Александрии, они с Шурочкой и Славчиком перебрались в этот европеизированный по сравнению с Каиром город… Дела шли хорошо, и когда Щекатихина-Потоцкая решила, что им надо жить в Париже, они приехали туда обеспеченными людьми — с большим багажом и солидным запасом заработанных в Египте фунтов стерлингов.


Текст: Альберт Мышкин



В мастерской Билибина на бульваре Пастера собирался цвет русского зарубежья: политические деятели П. Н. Милюков, А. Ф.Керенский, В. А. Маклаков, известные писатели, художники, артисты. Со многими из них Билибин общался также на Средиземноморском побережье в местечке Лефовьер, где приобрел небольшой участок земли и проводил каждое лето с 1927 по 1936, работая чаще всего углем над пейзажами. Однако к середине 1930-х годов в эмигрантской среде  углубляется раскол, начинается массовое обнищание, оказываются недолговечными русские художественные организации.

file24e2e793cacebd6828130a95402b96cc.png
Франция. Вид из окна дачи, 1935


file7e30452dc1047134da172faa5810ebc5.jpg
Оливковые деревья, 1929



«Несмотря на громадный интерес жизни в Париже, в мировом центре искусства, мне больше всего не хватало моей страны ... », — писал позже Билибин. Он не принял иностранного подданства и в сентябре 1935 стал гражданином СССР, а через год, после завершения работы над панно «Микула Селянинович» для советского посольства в Париже, отплыл с семьей из Антверпена на теплоходе «Ладога» в Ленинград, куда прибыл 16 сентября 1936 года.

Главной до конца жизни художника стала педагогическая деятельность. По приезде он был назначен профессором графической мастерской Института живописи, скульптуры и архитектуры Всероссийской академии художеств и официально утвержден в этом звании и степени доктора искусствоведческих наук Высшей аттестационной комиссией 23 июня 1939 года. Одновременно Билибин работает в области книжной графики и театрально-декорационного искусства (эскизы декораций и костюмов) и монументально-декоративного искусства (эскизы росписей и мозаик для Дворца Советов в Москве, 1938). В время летних поездок на Украину, Черноморское побережье Кавказа, в Курскую область и в Крым выполняет акварелью пейзажи.


file7cc7ba923a8ba661c019484a65179547.jpg

Крым. Батилиман, 1940

0_f8ea9_2de14424_orig.jpg
Крым. Коктебель, 1939


0_1ad95_5b16837_L.jpg
Графическая мастерская. Профессор И. Я. Билибин со студентами работает над постановкой. 1937



Оставшись в блокадном Ленинграде» Билибин разделил с родным городом все беды и лишения. 31 декабря 1941 года на встрече Нового года в бомбоубежище Академии художеств уже теряющий силы художник прочел свою последнюю оду, которая завершалась словами:


И то, что было – станет снами,
А то, что будет – будет свет!



Скончался Билибин 7 февраля 1942 года. Похоронен в братской могиле профессоров Института живописи, скульптуры и архитектуры на Смоленском кладбище в Ленинграде.

Главной в последние годы жизни была для Билибина работа, начатая два десятилетия назад, над иллюстрациями к киевским былинам. Она замышлялась как итоговая. За полтора месяца до смерти художник писал: «Книга должна выйти; когда наступит победоносный мир, книга о нашем эпическом и героическом прошлом». Своего автопортрета Билибин не создал, но его характерное русское лицо, обрамленное расчесанными на прямой пробор черными, как смоль, волосами и заостренной бородкой, словно невзначай возникает в композициях разных лет, среди пиров и сражений, в княжеском тереме и крестьянской избе. Художник видит себя в любимой им былинно - сказочной стране. Последний раз он появляется в облике богатыря - красавца, гордо мчащегося, преодолевая препятствия, через леса, горы и реки в стольный Киев. Выполнив рисунок карандашом, Билибин почувствовал, что силы покидают его. Не приступая к расцветке акварелью, вверху листа на полях он поставил крестик и прикрыл его кнопкой. Ранее благосклонная к Билибину, судьба на этот раз оказалась безжалостной. «Чему, чему свидетели мы были», — мог повторить он слова Пушкина. Революции, гражданская война, эмиграция, трагедии 1930-х годов... Билибина миновали многие беды, выпавшие на долю его поколения. Кажется, само искусство оберегало художника. «Еще юношей я нашел тот источник, который был мне нужен и любим, и с которым я не расстанусь до самой своей смерти», - говорил Билибин на склоне лет.


Знаменитые универсанты. СПб, 2005. Т. 3. С. 285—303.
«Художник сказки и былины»
С.В. Голынец




«Многоуважаемый Владимир Владимирович! Отвечаю на Ваше письмо, которое меня приятно удивило… Это, однако, является для меня действительно «последней минутой». Ибо 22 ноября 1991 года мне исполняется 95 лет, и я уже каждую минуту могу умереть». Так писала Владимиру Белякову Людмила Евгеньевна Чирикова–Шнитникова. Наверное, одно из ее самых последних писем. Людмила Евгеньевна умерла в США, так и не дожив до столетнего юбилея.

В книгу, которую составил Беляков, вошли письма художника Билибина, воспоминания сестер Чириковых, а также переписка Людмилы Евгеньевны с Беляковым. Беляков, долгие годы работая на Востоке, очень много сделал для возвращения наследия русской эмиграции. В Каире, в частности, он нашел неизвестное в России декоративное панно «Восточный танец», выполненное ни много ни мало самим Иваном Билибиным. Именно поиски сведений о великом художнике и заставили Белякова написать старой русской эмигрантке во Флориду.



159461876.jpg
Письма, документы и материалы/ Сост., предисл. и примеч. В. Белякова. – М.: Русский путь, 2009. – 316 с.
ISBN: 978-5-98854-010-6, 978-5-85887-337-2



Иван Билибин и Александра Щекатихина-Потоцкая. Больше, чем любовь

Latest Month

June 2018
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Powered by LiveJournal.com